П. Басинский

Чего же мы хотим?

публицист Павел Басинский, фото      В 69-м году прошлого уже века появился роман Всеволода Кочетова, главного редактора журнала «Октябрь», секретаря Союза писателей, представителя так называемой секретарской литературы. Назывался он лобовым вопросом: «Чего же ты хочешь?» Речь в нём шла о том, как шатаются устои советской молодёжи под тлетворным влиянием Запада и не без прямого участия вражеской идеологической агентуры. И вот в страшный час внутренней борьбы молодой человек слышит от крепкого коммуниста этот вопрос: «Чего же ты хочешь?» Читай: социализма или капитализма?
      Вообще-то Всеволод Кочетов написал много чего другого, в том числе знаменитую в своё время эпопею о рабочей династии Журбиных, по которой был снят фильм «Большая семья» (1954). Но подозреваю, что в историю русской литературы ХХ века он наиболее прочно войдёт именно своим «вопросительным» романом. Не потому что он лучший, а потому что «знаковый».
      Роман Кочетова очень тогда нашумел и стал как бы символом антишестидесятничества. Он был бесконечно высмеян либеральной интеллигенцией не только 60-х годов, но и последующих лет. Чего стоит одна знаменитая пародия на него Зиновия Паперного, распространяемая в самиздате, за которую Паперного в 1970 году исключили из партии. Роман называли литературным «доносом». (Кстати, неправда. Доносят на своих и втихаря, а Кочетов писал публично и о чуждом ему либерализме). Роман стал образцом даже не плохой литературы, но как бы антилитературы, исключительно подлого общественного жеста.
      Зато сегодня [2005] продвинутые молодые филологи считают Всеволода Кочетова родоначальником «концептуализма». В нежной любви к его прозе признаётся Владимир Сорокин, а прозаик Евгений Попов, участник внецензурного альманаха «Метрополь», который травили именно «секретарские» писатели, заявляет: «…его (романа «Чего же ты хочешь?» — П.Б.) серьёзность и правоверность разоблачают гомо советикус похлеще любого соцарта. Пригову с Сорокиным и не снилось такое».
      Что произошло? — тоже задам я вопрос. Всё очень просто. Конечно, «правоверные» шестидесятники никогда не признают значение ненавистного романа Кочетова. И это по-человечески понятно. Для них этот роман, напечатанный в тот момент, когда Александра Твардовского «ушли» из «Нового мира», когда окончательно рухнули надежды на идейную «перестройку» и социализм «с человеческим лицом», когда начались новые гонения на интеллигенцию, навсегда останется пакостью. Он торчит костью в горле, осиновым колом в истории либерализма 60-х годов ХХ века. Для них это не история, а биография.
      Зато для более свежего поколения, к которому принадлежат те же Евгений Попов и Владимир Сорокин, не говоря уже о молодых, хладнокровных филологах, роман Всеволода Кочетова не более чем исторический и литературный факт. Вернее, артефакт.
      О, я знаю, что мне возразят. «А если это повторится?» Не повторится. Ничего в истории не повторяется буквально. И всё — причём неизбежно — повторяется по смыслу. История развивается не по механической спирали, а, как говорил сам Твардовский, «волнами». И каждая волна несёт с собой одинаковую энергию наката и отката. И каждая непохожа на прежнюю, но все порождают один ровный исторический гул.
      Сегодня читать роман Кочетова невозможно. Но — интересно. С художественной точки зрения он ничтожен. Не роман, а фельетон в комсомольскую газету.
      «Господа! — Резким своим выкриком Порция Браун остановила танец. Она стояла с поднятой рукой. — Одну минуточку! Кирилл вздумал меня поймать на расхождении моих слов о стыдливости с делом. Мы только что заключили пари. Сейчас будет стриптиз. Прошу устроить свет соответственным образом.
      В лицо Ии ударил жар. Не может быть, этого не будет, американка не решится на это, нет!
      — Товарищи, товарищи!.. — в отчаянии восклицала она».
      Однако вот в чём дело. Ушедшая в небытие эстетика комсомольского фельетона стала единичным и неповторимым феноменом. Зато примеры личного и даже высокохудожественного стиля мы, как говорится, будем ещё иметь и иметь. Как это ни странно звучит, гораздо проще написать хороший, даже прекрасный роман, чем написать роман плохой, но который бы «врезался в жизнь» и затем стал историей, несмотря на все свои эстетические слабости. Как «Что делать?» Чернышевского. Как «Мать» Горького. И это самый веский аргумент против тревожного вопроса: «А вдруг повторится?» Что ж, попробуйте написать плохой роман, который бы читали и обсуждали в обществе. Попробуйте написать литературный «донос»… кому? на кого? зачем?
      Но даже не это самое любопытное в романе Кочетова. Самое любопытное, что это роман правильный. Потому что вопрос в нём задан правильный. Сегодня, обозревая общим и непристрастным взглядом романтическую идеологию шестидесятничества прошлого века, понимаешь, что вся она замешана на эдаком пафосе человека неправильного. Да возьмите хотя бы прекрасную пьесу Александра Вампилова «Утиная охота». Возьмите хотя бы действительно очень смешной талантливый фильм Элема Климова «Добро пожаловать…». Правильный человек — это плохой, подозрительный человек. Даже если это обычный директор пионерского лагеря, который заставляет детей и персонал выполнять обычные инструкции. Неправильный, даже если это алкаш, погубивший себя и семью, гораздо симпатичнее. В нём есть «второе дно». А уж что там, на этом «дне», не важно. Главное — чтобы интересно было.
      И вот когда эти романтики стали управлять страной, сразу стало понятно, чего же они хотят. Я не говорю о прямом воровстве. Я говорю о вопиющей безответственности людей, которые имели наглость становиться премьер-министрами, руководить заводами, творческими организациями и т.д.
      «Что делать?», «С кем вы, мастера культуры?», «Чего же ты хочешь?» — простые и неотменяемые вопросы, на которые отвечать всё-таки нужно. А уж кто их задаёт и как…

Литературная Газета, №52, 14–20.12.2005


[Главная]    [В начало раздела]    [Далее]
  Калейдоскоп, 2014-2018. Сделать бесплатный сайт с uCoz