Заголовок статьи Нины Велеховой «На аукционе ценностей, не имеющих цены», опубликованной в газете «Советская Культура», 22.01.1990.

На аукционе ценностей, не имеющих цены

«...Я виноват.
Я в маскарад втесался
пестрый, А как я был богат».

С.Л.

      ЧЕМ ОБЪЯСНИТЬ, что не специальная пресса, а тe, кого в обиходе называют «читатель» и «зритель», оказались глубоко встревожены состоянием современного [на 1990 год] искусства? Именно он, не занимающийся эстетикой человек, испытывает растерянность перед кризисом искусства, отрицать который было бы притворством. Может быть, в период обычного его состояния, относительно уравновешенного, люди и не занимались бы этими вопросами. Но сейчас они в смятении. Они желают понять, что же потеряно и в силу каких причин им предстала в искусстве нищета духа. Следовательно, вопрос не об ухудшении или улучшении театра и кино. Суть происходящего в том, что человек лишен художественного измерения жизни и тоскует по нему, иногда неосознанно и заглушенно, иногда четко и явственно. По личной, собственно-сокровенно принадлежащей каждому культуре (на языке философии — субкультуре, то есть тайной, душевной). По гуманному образу жизни, еще Цицероном определенному как «высшее культурное и нравственное развитие человеческих способностей в эстетически законченную форму в сочетании с мягкостью и человечностью». (Человеческие способности берутся в широком смысле, это не только способности художников.)
      Меня спрашивает A.Б. (под инициалами выступают мои корреспонденты, иногда я их соединяю по признаку единопонимания вопроса. Эту мысль мне подсказали письма того оппонента, что скрыл себя под псевдонимом Икс-Игрек. Ниже я eго цитирую. Но пока — слово А.Б.).
      — Можно перебить вас?
      Я. Раз вы так вежливо просите...
      А.Б. Вы говорите об идеологии, этой сопутствующей нам неизменно категории нашего общественного развития?
      Я. Нет, то, о чем я говорю, не входит в разряд идеологии, вернее — идеология избежала связываться с такими сложностями. Слабость нашей идеологии в том, что она унифицирована, она противоиндивидуальна, хотя для кого-то в этом, вероятно, ее достоинство. Тем, кто ее когда-то основал, возможно, не нужна была эстетическая законченность жизненного мировоззрения человека? Не нужны ни тонкость и мягкость, ни чувство красоты — эти забытые, списанные за ненадобностью понятия...
      Новая идеология вырастала на отказах от нравственных устоев старого общества, не успевая придумать равных им новых. Как Хронос, она проглотила много ненужных, с ее точки зрения, идей и чувств прежней, свергнутой жизни. Ей, к примеру, была не нужна религия с целой системой исторически накопленных человечеством чувств. И ушла на десятый план мораль вместе с ее заповедями. С уничтожением старого мира исчезло чувство связи с прошлым и высокими традициями, в нем выхоженными, исчезло чувство самостоятельности человека по отношению к государству (какая уж там самостоятельность при нескончаемой диктатуре), чувство морального равенства классов, проповедуемое запрещенной церковью и сосланными философами. Шкала ценностей, разлетевшись вдребезги, сложилась только в одну формулу из своих осколков: классовый интерес. И не только заповеди — ни одна нравственная категория не сохранила своей абсолютности, ни одна не осталась как внутренний естественный закон. Остальные нюансы отпали сами собой или заменились чем-то совсем неравноценным, как это случилось с женской проблемой, которую всю уложили в один день 8 марта. Это разъятие и перерождение цельных понятий и правил поведения человека произошло в темпе. От поколения к поколению чувства дегуманизировались. Стали стираться и переходить одна в другую категории прямо противоположные. Все пугающе делалось двойственным.
      И вот сейчас [в 1990 году] на наших глазах происходит дегуманизация последнего, что даже прежняя идеология не снивелировала из личных сторон жизни человека, — его интимной, любовной сферы. Там он пpи всех обстоятельствах находил себе приют, убежище, спасение, недосягяемость. Интим — само слово говорит за себя [ну, что сейчас обозначается этим словом все знают.]. Так новые культуртрегеры его «достали», вытащили, выволокли из уединенности, совлекли покровы и велели таинственность перекрестить в публичность.
      Много старания направлено на то, чтобы убедить, будто кто-то когда-то наложил запрет на любовь. Как ни странно [ха-ха! почему же странно?], до этого в верхах не додумались. Поэтому снимать и освобождать было не от чего. И такую опозоренную, оплеванную, полуживую от чужеродной реплантации любовь мы видим впервые. Самое интересное, что нашли ее не в прозрачных волнах Адриатического моря (как Афродиту), а в грязном белье наемных квартирок, сдаваемых своднями при малолетних проститутках [судя по всему, имеется в виду ситуация, описанная в опубликованной в 1984 году статье «Фирменный мираж»].
      Таким образом продлилась цепь дегуманизации, и человек может считать операции над модернизацией его души и сознания: идущими к совершенству.
      Это по линии личных эмоций, но есть еще чувства эстетические, социальные, чувства онтологические.
      Человека от уродств бытия спасала Красота с большой буквы, в виде искусства. Ей как раз сильно мешали, изо всех сил мешали, потому что она была признана буржуазной. Она была из набора Ненужных Вещей, как метко выразился Юрий Домбровский.
      К.Р. В распространении этого «пережитка» старая Россия успела очень много, особенно при посредстве меценатской страсти купцов и промышленников. Это общеизвестно. Некуда им было девать деньги, они и давай производить красоту [ха-ха! А кто же тогда пропивал шальные деньги в ресторане «Вилла Родэ»?], что им удавалось поддержкой художников, без них наверняка бы загнувшихся.
      Я. И все это было расхищено, продано и предано. Хотя искусство иногда бунтовало.
      В моей памяти ярко, будто снятый при вспышке молнии, возникает момент, который теперь уже следует назвать историческим. На трибуне съезда ВТО, на фоне барельефов русских артистов-просветителей грузинская актриса Верико Анджапаридзе и ее ошеломляющий вызов: «Из театра ушло Божественное!».
      В зале смятение. В период необратимой победы реализма — не просто реализма, но яростного бытоподобия, идолопоклонения нашему советскому образу жизни, и эти запретные слова, кощунственные призывы! Все, что «сверх», все, что «не за» реализм, не за бытовщину, не за метод физических действий, не за признание роли рефлексов (в театре!), — все это страшно, как ересь в средние века. Советский театр — и божественное, и это — в 1956 году! Что она говорит! А она бесстрашно решилась сказать наконец, что не туда идет театр. Ведь уже ушла львиная доля его силы вместе с погубленными людьми, уже все ограничено установками, но теперь (тогда) театр еще обрекается на полную уравниловку, на невозможность даже думать о красоте духовного взлета. Он принципиально, запланированно снижен, обытовлен, подстрижен как велюр, призван только копировать Единственно Правильную Систему главного показательного театра (который сам сидит уже тогда на мели, но это видеть запрещено) МХАТа: разрешен только один угол зрения на человека — как на физическое существо с прагматическими потребностями и целями.
      Многие на этом пленуме промолчат, хотя и ненавидят прописанный всем «метод физических действий», и прагматические идеи, и новейшие пьесы (Сурова и других), но уже испуганные, вразумленные, что тихая тупая, жизнь все-таки лучше, чем смерть на Колыме, где уже много непослушных эстетов, хоть сейчас (тогда) и 1956 год. Но кто верит? А эта красивейшая женщина после доклада народного артиста В.О. Топоркова, предлагавшего изучать опыты ученых на обезьянах, бросает свой сакраментальный призыв, свой «SOS!» с борта тонущего корабля искусств. Но немногие будут до конца отпущенной им жизни корабль этот спасать. Не зная, что потом он завернет в бухту Порно.
      История эстетической мысли все-таки должна их оценить. Как их сбивали с позиции, надо было выдумать! Как их третировали за отрыв от реальности, то есть от сюжетов производственно-бытовых и.т.п., за стремление вести людей в миры иные, пестовать культуру. Их отстреливали, что называется, и слева, и справа: за эстетизм, за формализм, за образный язык, за музыкальность и живописность, пластическую выразительность, за фантазию. Чем ярче творчество, тем опаснее обвинения и настоятельнее предложения перейти на платформу соцреализма.
      Что сказала бы эта великолепная грузинская актриса, если бы дожила она и увидела, как сегодня уходит со сцены Человеческое?
      Итак, вы можете судить, мой корреспондент, какой давностью и глубиной хода помечена эта линия спада, оскудевания культуры, как не останавливало ее ничто, и в том числе та полуоттепель в стране, от которой ничего и не оттаяло. Тщетно было размышлять о Божественном назначении человека, если он не различался в массе масс, говоря языком автора «Самоубийцы», если человека ожидал в будущем только один вид прогресса: из массы масс перейти в массу массы масс. (Да вот сейчас, оно как будто пришло, это будущее, а характеризует новое поколение рост преступности, падение искусства, и педагог-криминалист говорит с телеэкрана о вырождении нации...).
      Икс-Игрек. Послушаешь вас, так все хорошее в прошлом. А мне так ближе эти босоногие моцарты с электрогитарами. Надо вперед смотреть, вперед! Лучше расскажите, как узда цензуры сдерживала в искусстве здоровый эротизм, который делает и деньги, и искусство.
      Я. Когда же эта узда появилась, позвольте спросить? Было нечто прямо противоположное. Например, в дневнике М.А. Булгакова в 20-е годы записано: «В трамвай сегодня влезли совершенно голые мужчина и женщина с лентой через плечо, на которой было написано: «Долой стыд». Поощрялась свободная любовь, отказ от устойчивости в отношениях между полами. Сама верность была объявлена сентиментальной «отрыжкой» буржуазного мира. Новая любовь полагалась «без черемухи» [в 50-х годах прошлого века был популярен рассказ о черемухе как символе любви] (Понимаете, очень похоже на теперешнее). Никаких запретов, касавшихся области любви или, как теперь она переименована, секса. Так что была полная сексуальная свобода и осеняющий ее лозунг «Долой мораль». Ведь этот лозунг был удобен и для самого верха, и для самого низа. У большинства высших, верховных существ было непременно по две семьи: старая и новая. А в середине бились с мельницами Дон Кихоты русской литературы и сцены. Театр был все еще для них храм, где совершается великое таинство человеческой жизни, где человек приобщался к возвращаемой ими культуре. И при этом все они были полноценные люди, умели красиво жить, любить, веселиться. Им не надо было указывать на статус морали; им не приходило в голову подмешивать в искусство порнографию. А о любви и страсти их искусство говорило больше и лучше, чем сейчас. Во все формы нашей жизни тем временем уже вошли зло
, ложь и грязь, а искусство, заметьте это, как-то держалось. Теперь те, кому не хватает в жизни острых ощущений будут с пеной у рта отстаивать разрушение этой традиции и свистеть, преследуя рыцарей непроституирующегося искусства.
      Вот я вас спрошу, Икс-Игрек, за что уничтожались Гумилев, Мейерхольд, Ахматова, Булгаков? И тысячи других? За что сжигали их творения, снимали их спектакли? Ведь не за порнографию, ее там и в помине нет. И ратоборствовали они не за то, чтобы на сцену пришло как основное достижение свободы «снятие запретов со всех отправлений человека», как высказался недавно по телеэкрану один малоизвестный кинорежиссер. И не за то, чтобы в студийном театре артист, он же главный режиссер этой студии, носящий звание народного СССР, продолжатель культуры МХАТа, натурально мочился на сцене. Он, по-видимому, из братства тех, кто за естественное отправление всех надобностей человека. Братьев по духу у него уже много. Кто во что горазд отправляются.
      Открываю «Литературное обозрение» №8 за прошлый год [1989] — обзор наших театральных достижений: голые уже не удивляют, мочеиспускающие тоже, а вот чтобы выписывать на школьной доске «слова из золотого фонда русского мата» (стиль автора «Литературного обозрения»), этого еще не было, и об этом восхищенно сообщает некий начинающий рецензент из провинции, побывав на спектакле «Мадам Маргарита» в «Творческих мастерских» при Союзе театральных деятелей. Сколько уже посетило сей салон деятелей? Сколько просмотрело этот спектакль с золотыми письменами? Смотрел ли сам Пред.? Какую премию получило это детище? Просветители нашей бедной России, они не жалеют сил для блага Родины.
      Бывали у нас в искусстве всякие времена. Но таких ошеломляющих не припоминается.
      Икс-Игрек (задумчиво мычит, собираясь с мыслями). М-м-да...
      Я. Получается как-то, будто это и есть перестройка в культурной жизни страны? Может быть, это все шутка? И все переменится, и мы наконец вспомним, что было и что есть!
      К.Р. Да, диаграмма печальна. Линия идет резко вниз. Линия нашей самой свободной в мире культуры. Она раньше была «освобождена» одними старателями, а теперь снова «освобождается» другими. В журнале «Природа и человек» есть коротенькая реплика. «Пока юридические умы осваивают верхние этажи правового государства, его подвалы заполнили видеопорнотеки, диско-бары, да полулегальные будуар-студии под театральной вывеской... Нового перестроечного гражданина, — говорится там, — еще покачивает от глотка свежего воздуха, а его уже зазывают под «красный фонарь» маленькая советская Вера и американская маленькая Лолита».
      Икс-Игрек. Так что же ваша интеллигенция? В кусты, что ли, попряталась?
      Я. Поэт Н. Коржавин считает, что она робеет перед натиском нового вандализма. Я согласна с ним. Но ведь и интеллигенция не однозначно мыслит. Она (интеллигенция), например, выпустила книгу «Проблемы статистики и экономического моделирования», где с фактами и цифрами доказывает, что в стране проиграно алкоголю целое поколение. Страшноватая игра. Что к середине 80-х годов начали проигрывать и второе поколение. Необратимо подорван генофонд.
      А.Б. Но, может быть, это другая «статья» и мы ни при чем?
      Я. Да нет, при чем. Один из авторов книги профессор Б. Искаков отмечает, что Москва — самый крупный в мире интеллектуально-мозговой центр планеты по количеству ученых, людей с высшим и надвысшим образованием. И вот этот центр не сумел, тем не менее, эффективно решить ни одной проблемы развития столицы и государства за последние 20 лет. Почему? По причине нравственно-интеллектуальной ослабленности страны алкоголизмом. Не только им, конечно, но — выкладки ученых: «Из 10 ослабленных детей 9 такими являются из-за алкоголя в организме родителей». И деятельность страны в удручающе большой процентности оказалась поражена и продолжает поражаться «метастазами ослабляющей мутантности». Эти метастазы представлены такими акциями, которые всем известны: антисемьи, отравление вод, несостоятельность медицины, преступность и, наконец, (цитирую точно) «пошлые шлягеры эстрады, пустые, аморальные телефильмы и видеоклипы, порноспектакли» и так далее. «Ослабленность, — читай дебилизация, — пишет автор, — в третьем поколении уже дошла до 75 процентов рождающихся. Это указывает на ухудшение генофонда».
      Икс-Игрек: Пили всегда! Руси есть веселие пити…
      Я. И водка была другая, и люди были прочнее. Таких бед, как в XX веке, не испытали. И неспроста специалисты говорят о продаже водки как о наживе на народной беде. Эти «пьяные деньги» велики, да обернулись они слезами нации. Но к пьяным деньгам уже добавились другие — преступные деньги за проституирование искусства. Это — продажа морали, совести. Пьяные деньги создали причину разрушения личности. Сегодняшнее, освободившееся от морали (и здравого смысла) искусство показало нам крупным планом, что являет собой эта личность без тормозов. Она не очень-то пассивна, хотя и больна, она агрессивно гонит из искусства все идеи, все мысли, самый смысл обогащения человеческого разума и сердца, которым владело искусство. Она уже объявляет о новом назначении искусства, из своего дебильного недопонимания смысла бытия выводя закон о повороте к снятию всех устоев жизни разумного человека. Мы еще не оценили, что это значит. А значит это, что в искусстве орудует идея преступности как главная идея жизни. Она и руководит образованием «новой нравственности» в тех, кто смотрит эти щедро внедряемые в быт «шедевры». Она делает зрителей соучастниками того, что показывает на экранах. Я считаю это таким же преступлением, как продажа наркотиков.
      Икс-Игрек. Ну это, наверное, слишком...
      Я. Если преступно заставлять женщину торговать собой, то не преступно ли заставлять ее получать деньги за демонстрацию в голом виде перед толпой оголтелых, прорвавшихся в театр? Режиссер говорит: «Откажешься — сниму с роли».
      Икс-Игрек. Так было?
      Я. Было, было. Вот письмо. Читайте, здесь сказано: «Она отказалась выходить в чем мать родила, и у нее отняли роль. А в эти же дни маститый писатель пишет на страницах газеты (невольно поддерживая режиссера), что даже Аполлон и Венера стоят на своих постаментах голые». О, наше бедное образование, оно легко расправляется с глобальностью времен, с тем, что римские боги не наши современники, и что их создало не ремесло, а мистическая фантазия скульптора. Что конкретное зрение эту наготу воспринимает не так, как наготу живого человека. Что это — идеализированная красота, очищенная от тяжести натурализма, ибо у великих мастеров, создавших обнаженное тело на полотне, был не один секрет.
      Тут есть интересные соображения об эстетике живописи, но это отдельно. Главное — в письме демонстрируется настоящая образованность. Это редкость для нас. Если вам попалась статья литературоведа А. Гугнина в «Литературном обозрении» (кстати, в том же номере, где дано обозрение про воспитание матом), то там сказано прямо об «отсутствии в нашей стране гуманитарного образования». Он и не знал, что подтверждение его ждет в том же номере.
      В сознание людей внедрялась не образованность, а стереотипы. Но и теперь [на 1990 год], увы, то же самое, только стереотипы стали другие, из других запасов. Кем-то пущено такое слово, как «чернуха», — про совсем уж макулатурный стиль. Так стереотипы «чернухи» есть во всех видах: драматургии, фильмах, спектакле, эстраде, даже балете. В балете это выглядит особенно пошло. Остается последний вопрос — о цели последнего поворота. Отвечу словами одного из интереснейших дирижеров нашего времени В. Минина. Он говорит, что искусство гибнет, если в него внедряется сила купли-продажи. Нет средства вернее, как его разрушить.
      Ведь не только молчанием обязанных, но медлящих вмешаться, поощрялся распад в сегодняшнем искусстве! Материальным фактором, фактором призов, зарубежных гастролей и премий он мощно поощряется. И выбираются на этот предмет те спектакли и фильмы, где названная чернуха, то есть падение ниже черты культуры, выступает по возможности без обиняков. Но нашим захудалым подчас театрикам снуют западные «фирмачи», они выбирают то, на что «клюнут» вкусы их зрителя, что «работает» на прибыль. Художественное качество тут не играет роли. Оно перестало играть какую-либо роль и для актеров.
      Итак, искусство проходит новый этап своего рокового крестного пути ХХ века. Первый — под диктатом террора и официозных идей — оно все-таки сумело выдержать, сохранив свой костяк от распада. Теперь ему предложено добровольно уступить остатки чести за большой куш. В искусство вошел дух наживы, и наш непримиримый к давлению, свергший министерскую власть свободолюбивый театр (и другие жанры с ним) не устоял.. Его вожди, строящие теперь свою «деятельность» на загранпоездках делают вид, что никакой сдачи ценностей вечных в обмен на бренные не происходит. Но отечественная культура, неповторимая и самобытная, идет с молотка.
      Г.Д. Я надеюсь на феномен пробуждения Совести интеллигента. На что-то вроде новой перестройки, когда проснувшийся скажет: «Я виноват! Я в маскарад втесался пестрый!» Хоть мы и вступили в «общемировой поток искусства», стремясь стереть свое лицо, но ведь есть все-таки вещи, которые если и продаются, то не покупаются. Первозданная историческая артистичность души нашей никому не по карману...
      Я. Интеллигенцию часто обвиняли зря. Но сейчас идет на погибель ее дело, а она, как вы обмолвились, спит. А единицы против хаоса бессильны. И когда последний из настоящих, имеющих совесть наших художников сдастся и перестанет сопротивляться, то оторвется и последний лист на ветви личной культуры, о которой все еще мечтают какие-то чудаки среди моих корреспондентов и вне их. А общество с расшатанной экономикой и минусовой культурой стоит перед бездорожьем. Уже поздно предупреждать об опасности распада — он начался, его надо остановить.

Нина ВЕЛЕХОВА
Советская Культура, №3(6727), 20.01.1990, с.15


[Главная]    [В начало раздела]    [Далее]
Лучшее разрешение для просмотра этого сайта - 1024x768  Калейдоскоп, 2014-2018. Используются технологии uCoz